Впрочем, люди здесь были разные. Простенькие пальтишки и серые старушечьи платочки тоже встречались.

Я все же решил подойти. Выбросив неуместное пиво, осторожно приблизился и остановился.

Рядом разговаривали две женщины в возрасте.

— …И милицию со слезами просила, и сама ходила, и муж ходил… ничего. А потом… вот…

— Ну, теперь хоть могилка есть.

— Да, хоть знаю, где сыночек лежит. Хоть не маюсь… Потом они обе вдруг посмотрели на меня.

— А вы давно бабушку знаете? — спросила одна.

— Нет, не очень, — брякнул я и поспешно отошел.

— Видишь, не хочет говорить, — услышал я.

— Тут много таких, кто не хочет…

Я еще походил, послушал сдержанный монотонный говор вокруг, но ничего не понял. Потом услышал рядом голос Замарашки:

— Привет.

Она была в старенькой коричневой куртке, явно осенней. Сверху ее замотали шалью, так что виднелись только бусинки глаз и кончик носа.

— А мы бабушку хороним, — сказала она.

— Вижу, — бесцветно сказал я, не зная, как себя вести.

— Поедешь с нами на кладбище?

— Нет, — быстро ответил я. — Мне надо… в общем, тороплюсь.

— Никто не хочет… А знаешь, — она перешла почти на шепот, — нам попы на кладбище не разрешили бабушку хоронить. Это тетя Роза сказала. И музыки не будет. Жалко, да?

— Ничего, не переживай, — сказал я, чувствуя себя полным идиотом.

Я увидел неподалеку тетю Розу, закутанную в черный платок. К ней подошла толстая краснощекая старуха с клеенчатой сумкой и неожиданно громко воскликнула:

— Как теперь-то будете, а? Роза, как теперь-то? А?

— Ничего, девочки, ничего… — быстро проговорила та. — Заходите. Заходите, как всегда. Поможем, чем сможем, — и она торопливо скрылась.

— Кто это? — спросил я у Замарашки. — Вы их тоже водите к своим Пенкам?

— Нет, всех нельзя, — очень серьезно сказала девочка. — Просто бабушка помогала некоторым. Она гадать умела. А вообще, она все-все знала.