Я отключился прямо в кресле, и меня никто не стал беспокоить.

Гоша растолкал меня утром. Увидев протянутую банку пива, я ухватился за нее с отчаянием обреченного.

— Чего такой мрачный? — спросил он.

— Не догадываешься? — я выразительно приложил ладонь ко лбу.

— А, ну это понятно, — посочувствовал Гоша. — Только ты и вчера какой-то мутный был.

— Да так… — вяло отмахнулся я. — Гоша, — произнес я через некоторое время. — У тебя не бывает такого ощущения, словно все вокруг ненастоящее.

— А какое?

— Ну… придуманное. Или нарисованное. Вылепленное из пластилина, из глины, из дерьма…

Он поскреб небритую шею. Потом озадаченно покосился на меня.

— Что это тебя потянуло в конфуцианство?

Гоша называл конфуцианством любую нестандартную линию поведения. Если кто-то предлагал, например, пойти и для прикола покататься на коньках, он говорил — конфуцианство. Если девушки в гостях говорили, что пьют только легкое вино — он и тогда сердито ворчал и называл это конфуцианством. При этом он и себя иногда звал почетным конфуцианцем.

— Какая разница, — сказал он. — Нарисованному Буратино ведь все равно, что его просто придумали.

— Нет, не все равно. Он не может, как мы, сейчас пивка попить.

— А откуда ты знаешь? А может, он живет своей жизнью, не догадываясь, что ты на него смотришь?

— Вот-вот, — сказал я. — И я о том же.

Я начал одеваться, когда в кармане пальто заверещал телефон.

— Ты где вчера был? — донеслось из трубки. — Я ждала до девяти. И телефон не отвечает. И замок у тебя заедает.

— Да я у ребят завис… — смущенно пробормотал я. Это была мама — я совсем забыл, что она собиралась зайти.